LiveJournal TOP



TOP30 users

Ефим Курганов. "Анекдоты в повестях Гоголя"

philologist

Ефим Курганов - доцент русской литературы Хельсинкского университета. Автор следующих книг: “Литературный анекдот пушкинской эпохи” (Хельсинки , 1995), “Анекдот как жанр” (СПб., 1997), “Опояз и Арзамас” (СПб., 1998), “Сравнительные жизнеописания. Попытка истории русской литературы” (2 тома; Таллин, 1999), “Василий Розанов и евреи” (СПб., 2000),и “Лолита и Ада” (СПб., 2001), “Похвальное слово анекдоту” (СПб., 2001), “Роман Достоевского “Идиот”. Опыт прочтения” (СПб., 2001), “Анекдот-символ-миф” (СПб., 2002) и др.



АНЕКДОТЫ В ПОВЕСТЯХ ГОГОЛЯ

1
ПАРАЛЛЕЛЬ К ОДНОМУ ЭПИЗОДУ ИЗ «НОСА»

Кроме того, что повесть Гоголя «Нос» в жанрово-композиционном отношении совершенно откровенно решена в ключе анекдота, она еще и пронизана целым рядом микротекстов, которые по сути своей являются самыми настоящими анекдотами. Эта анекдотическая пропитка повести "Нос" очень существенна и ни в коей мере не случайна. Все дело в том. что анекдот оказывается настоящей жанровой доминантой повести и на уровне главного сюжета и на уровне общего фона. Напомню сейчас один из «текстов в тексте», который органически входит в состав этой гениальной повести. Когда майор Ковалев после исчезновения носа приходит в газету давать объявление о пропаже, возникает ситуация, явно выстраиваемая как самый настоящий анекдот:

«Сам чиновник, казалось, был тронут затруднительным положением Ковалева. Желая сколько-нибудь облегчить его горесть, он почел приличным выразить участие свое в нескольких словах:
– Мне, право, очень прискорбно, что с вами случился такой анекдот. Не угодно ли вам понюхать табачку? Это разбивает головные боли и печальные расположения; даже в отношении к гемморроидам это хорошо.
Говоря это, чиновник поднес Ковалеву табакерку, довольно ловко повернул под нее крышку с портретом какой-то дамы в шляпке.
Этот неумышленный поступок вывел из терпения Ковалева.
– Я не понимаю, как вы находите место шуткам, – сказал он с сердцем, – разве вы не видите, что у меня нет того, чем бы я мог нюхать ? Чтоб черт побрал ваш табак! Я теперь не могу смотреть на него…» (1)

Вовсе не как источник (настаивать на этом у меня нет точных данных), а как функциональную параллель к этому эпизоду имеет смысл привести сейчас следующий анекдот из записной книжки Нестора кукольника; точнее это два однотипных анекдота о Якове Ивановиче Ростовцеве, фигуре весьма важной в царствование императора Николая Павловича:

«Имея душевные недостатки, Ростовцев был к тому же еще и заика. Это послужило поводом к забавным столкновениям.
Однажды отец пришел о помещении сына в корпус. На беду он был также заика.
Выходит Ростов прямо к нему:
– Что…о ва…ам угодно?
Тот страшно обиделся. Заикнулся, кривился, кривился, покраснел как рак, наконец выстрелил – «Ничего!» и вышел в бешенстве из комнаты.

В другой раз служащий по армейскому просвещению офицер пришел просить о награждении, но Ростовцев не находил возможным исполнить его желание.
– Нет, почтеннейший! Этого нельзя! Государь не согласится.
– Помилуйте, вае превосходительство. Вам стоит только заикнуться.
– Пошел вон! – закричал Ростовцеы в бешенстве» (2).

Впрочем, совсем не исключено, что Гоголь слышал вышеприведенные анекдоты о Я.И.Ростовцеве: он мог знать их ровно в той же степени, что и Нестор Кукольник (они оба были крайне внимательны к петербургской устной молве), просто прямых подтверждений тому, что Гоголь точно знал ростовцевский цикл, у нас нет.

___________________

(1) Гоголь Н.В. Собр. соч. в 9 т. М., 1994, т. 3. С. :49.
(2) Опубл. в кн.: Курганов Е.Я. Анекдот ка жанр. СПб., 1997. С.: 111.


2
ПОВЕСТЬ «КОЛЯСКА» КАК АНЕКДОТ

Повесть «Коляска» характером своего построения и типом сюжета открыто ориентирована на анекдот. Данную особенность этой повести кратко и точно определил в свое время Г.А. Гуковский: "Это повесть, основанная на анекдоте, сжато изложенная без отступлений и «развертываний», по внешнему как бы повесть-шутка" (1). В самом деле, если в «Петербургских повестях» гоголевский текст в каждом случае представляет собой развернутый анекдот, анекдот, превращенный в повесть, то в случае с «Коляской» фактически налицо анекдот как таковой, еще не обросший деталями и характеристиками, растягивающими действие, еще не новеллизировавшийся в полной мере. Видимо из-за того, что анекдотический субстрат «Коляски» столь резко бросается в глаза, повесть эту по довольно давней уже теперь традиции принято выводить из одного совершенно конкретного анекдота.

Например, в комментариях Н.Л. Степанова к «Коляске» читаем следующее: «Сюжет «Коляски» восходит, скорее всего, к тому анекдотическому происшествию с гр. М.Ю. Виельгорским, о котором рассказывает в своих воспоминаниях В.А. Соллогуб: «Он был рассеянности баснословной; однажды, пригласив к себе на огромный обед весь находившийся в то время в Петербурге дипломатический корпус, он совершенно позабыл об этом и отправился обедать в клуб; возвратясь, по обыкновению, очень поздно домой, он узнал о своей оплошности и на другой день отправился, разумеется, извиняться перед своими озадаченными гостями, которые накануне, в звездах и лентах, явились в назначенный час и никого не застали дома. Все знали его рассеянность, все любили его и потому со смехом ему простили; один баварский посланник не мог переварить неумышленной обиды, и с тех пор к Виельгорскому ни ногой». Как личное сближение Гоголя с В. Соллогубом в тот период, так и то обстоятельство, что Гоголь вообще охотно пользовался в своих замыслах анекдотами, – делают весьма убедительным предположение о зависимости сюжета «Коляски» от приведенного рассказа» (2).

Да, Гоголь в своих замыслах часто пользовался анекдотами, без сомнения. Однако перекличка приведенного фрагмента из мемуаров Вл. Соллогуба с сюжетом «Коляски» мне представляется натянутой и произвольной, а какое-то сходство если и есть, то оно чисто случайно. Все дело в том, что повесть «Коляска» разоблачает не столько рассенянность, сколько лживость. Так что случай с графом Виельгорским тут ничего не проясняет. Чертокуцкий по пьяному делу и в самом деле забывает о данном им обещании. Это так. Но даже если бы он и не забыл об этом и успел бы приготовиться к приходу гостей, ему все равно пришлось бы прятаться от господ-офицеры, ведь та чудо-коляска о которой он им рассказал, и та, коляска, которую все-таки увидели офицеры, – это фактически две совершенно разные коляски.

Так что автором, собственно, наказывается не рассеяность, а лживость героя. И повесть «Коляска» не о рассеянности, а посрамлении лжеца. Однако давний комментарий Н.Л.Степанова до сих пор продолжает застилать глаза исследователям Гоголя. Появилась работа В.Гитина « «Коляска» Гоголя: некоторые особенности поэтики анекдота» (3). В ней на материале повести сделаны интересные наблюдения над картинностью и предметностью у Гоголя, но вот о поэтике анекдота, о специфических законах этого жанра и их роли в построении «Коляски» нет буквально ни одного слова.. Правда, анекдот о рассеяности Виельгорского Гитин пересказывает (4) , да еще сообщает: «К анекдоту у Гоголя была собственная предрасположенность» (5).

Вот и все, что сказано о соотношении повести «Коляска» с жанром анекдота. Отмечено, конечно, верно, но это слишком общие места. Повесть «Коляска» cвязана не вообще с анекдотом как таковым, а с его совершенно особой разновидностью – с лживой историей, с кругом анекдотов о лгунах. Нередко такого ода анекдоты строятся как диалог двух лгунов – лжеца и супер-лжеца («карателя лжи»), который разоблачает ложь первого, доводя ее до полнейшего абсурда. Вполне возможны и ситуации, когда надпись в супер-лжеце отпадает, так как происходит саморазоблачение лжеца, когда он сам, без чьих-либо посторонних услуг, сам себя посрамляет. Так вот Чертокуцкий как раз и есть такой двойной лжец: лжец и супер-лжец в одном лице. Подобного типа синтетическим лжецом (подобного, но не совсем) был в России первой половины 19-го века был князь Дмитрий Евсеевич Цицианов, которого современники называли «русским Мюнхгаузеном» (6). Правда, Цицианов вовсе не себя посрамлял, он улавливал доверчивых слушателей, которые принимали за чистую монету его «остроумные вымыслы» (слова А.С. Пушкина). Князь Дмитрий Евсеевич поднял в Россию лживую историю на недосягаемую высоту. Да, главной разносчицей цициановских историй была А.О. Смирнова-Россет, которой «русский Мюнхгаузен» приходился двоюродным дедом. Но возвращаемся покамест к «Коляске». Рассказ Черткуцкого о своей чудо-коляске – это мини-цикл самых настоящих анекдотов-небылиц.

Первая микро-новелла о коляске строится как реализация метафоры ЛЕГКАЯ КАК ПЕРЫШКО: «– У меня, ваше превосходительство, есть чрезвычайная коляска настоящей венской работы.
– Какая ? Та, в которой вы приехали ?
– О, нет. Это так, разъездная, собственно для моих поездок, но та… это удивительно, легка как перышко, и когда вы сядете в нее, то просто как бы, с позволения вашего превосходительства, нянька вас в люльке качала! (7)

Между прочим, у Д.Е. Цицианова была знаменитая история о медвежьей шубе, которая была легка как пух, она могла ьыть уложена в носовой платок, складывалась в карман, летала по воздуху: «… И тут вынимает он из своей курьерской сумки шубу, которая так легка была, что уложилась в виде носового платка» (8);
«Когда он явился, Потемкин спросил:
– Где шуба?
– Вот она! – отвечал Цицианов, разжимая кулак» (9);
« – Вели же открыть сундук.
– Не нужно, она у меня за пазухой.
Удивился князь, шуба полетела как пух и поймать ее нельзя было» (10).

В принципе история о «цициановской шубе» , что и сделанное Чертокуцким описание коляски с его лейтмотивом «легкая как перышко».
Затем следует вторая микро-новелла о чудо-коляске. Фактически это целый блок сюжетов, представляющих собой детальное описание чудо-коляски и ее немыслимых преимуществ. Венчает же эту цепочку текстов рассказ о том, что в карман коляски можно и быка поместить (опять-таки тут имеет смысл вспомнить «цициановскую шубу»):

« – А уж укладиста как! То есть я, ваше превосходительство, и не видывал еще такой. Когда я служил, то у меня в ящики помещалось 10 бутылок рому и 20 фунтов табаку; кроме того, со мною еще было около шести мундиров, белье и два чубука, ваше превосходительство, такие длинные, как, с позволения сказать, солитер, а в карманы можно целого быка поместить» (11).

Третья микро-новелла сама по себе ничего пикантного как будто не представляет, но она чрезвычайно важна и в контексте предыдущих воспринимается как подлинная пуанта анекдота. Чертокуцкий подробнейшим образом говорит о том, как и при каких именно обстоятельствах (игра в карты) он приобрел свою необыкновенную коляску. Этот момент чрезвычайно показателен, ведь настоящий анекдот-небылица завершается пуантирующим псевдообъяснением. Так, в финале анекдота о цициановской шубе рассказывается, каким образом одним мастером, унесшим свой секрет в могилу, медвежья шуба из очень тяжелой превратилась в легкую как пух. Согласно канону лживую историю надобно было закончить сообщением, доказывающим полную ее достоверность, что как раз и придавало тексту совершенно особую остроту. Итак. Повесть «Коляска» связна не вообще с анекдотом, а именно с анекдотом-небылицей. Поэтому повесть эту без поэтики лживых историй просто не объяснить. При этом, то, что устное творчество Д.Е. Цицианова могло для Гоголя в пору работы над «Коляской» выступить в роли своего рода посредника, законодателя лживых историй, совсем не исключено.

________________

(1) Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. М., 1959. С.: 241.
(2) Гоголь Н.В. Полн. Собр. оч. В 14 т. М., 1938, т. 3. С.: 695.
(3) Сб. «Н.В.Гоголь. Проблемы творчества». СПб., 1992. С. 60-84.
(4) Там же. С. 62-63
(5) Там же. С.: 60.
(6) Курганов Е.Я. «Русский Мюнхгаузен». М., 2017. 221 с.
(7) Гоголь Н.В. Полн. Обр. соч. в 14 т. М., 1938, т. 3. С.: 182.
(8) Вяземский П.А. Полн. Собр. соч. в 12 т. СПб., 1883. С.: 146.
(9) Рассказы С.М.Голицына. // Русский архив, 1869, №3. С.: 628.
(10) Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С.: 478.
(11) Гоголь Н.В. Полн. Собр. соч. в 14 т. Т. 3. С.: 183.


3
СТРЕЛЯЮЩАЯ ШИНЕЛЬ

В первоначальную редакцию эпилога гоголевской «Шинели» был включен рассказ, который, если рассматривать его обособленно, забыв о проблематике повести и об ее трагически-сентиментальном колорите, вполне может быть соотнесен с традицией мюнхгаузениад: «Все время больной Акакий Акакиевич впадал в поминутный бред: то видел Петровича и заказывал ему сделать шинель с пистолетами, чтобы она могла отстреливать, если еще нападут мошенники, потому что в его комнате везде сидят воры" (1).

В окончательном тексте эпилога стреляющей шинели уже нет, но зато взамен появляется вполне эквивалентная история, опять-таки выдержанная в духе анекдота-небылицы, о шинели-капкане: «Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью» (2).

И рассказ о стреляющей шинели и рассказ о шинели-капкане представляют собой довольно интересный случай, когда берется типичная лживая история и нагружается совсем иной функцией. Обычно анекдот-небылица гротескно сгущает реальность, а тут он оказывается непосредственной частью реальности. Анекдот-небылица получает свой статус реальности, вводясь в поток бредового сознания. Как видим, возможности анекдота-небылицы Гоголь использовал очень по-разному, не только в собственных устных новеллах и не только в сценах, где его герои активно и самозабвенно лгут, но еще и в сценах, где никакой лжи нет и в помине. Тяготение к особому типу анекдота, безошибочное понимание его внутренних специфических свойств, – все это и определило громадный удельный вес лживой истории в творчестве Гоголя.

Писатель не только сам мастерки рассказывал анекдоты-небылицы, не только был обостренно внимателен к ним в быту, – он еще и осознавал анекдот-небылицу как литературный жанр, как высокое искусство. Он знал и тонко чувствовал генезис этого жанра, его поэтику, его особый тематический репертуар. Пропитывая бред Башмачкина анекдотами-небылицами, вводя в текст повести истории о стреляющей шинели и шинели-капкане, Гоголь работал в рамках определенной жанровой традиции. Башмачкин никого ведь не обманывал. Он и в самом деле мечтал о стреляющей шинели, которая сама себя сможет защитить и спасти; потому и мечтал, что знал: сам он отстоять свою шинель не способен, – значит, она должна отстоять сама себя. Так не бывает, но так должно быть, раз он слаб и беспомощен. Таким образом, бред Башмачкина через анекдот-небылицу внутренне мотивируется и получает свое психологическое оправдание. Модель анекдота-небылицы оказывается успешно и эффективно работающей в самых разных контекстах и ситуациях. Для Гоголя такая модель стала поистине универсальной.

_____________

(1) Гоголь Н.В. Полн. Собр.соч. в 14 т. М., 1938, т. 3. С.: 455-456.
(2) Там же. С.: 168.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokokiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokoky
- в контакте: http://vk.com/podosokokiy
- в инстаграм: https://www.itagram.com/podosokoky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokoky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokoky

src

Last posts:
Last posts