LiveJournal TOP



enter LONG url
TOP30 users

Мир умер, ехать некуда, Нового Года не было

pora-valit

Около года назад умер гламур. Но мы не придали этому особого значения.
Теперь умирает привычный нам мир. Умирает под громкие аплодисменты сторонников Дональда Трампа, под велеречивые рассуждения Джанет Йеллен, под плоские шутки уходящего Барака Обамы, под кашель английских парламентариев, под молчаливое согласие шведского короля, под хруст клавиатуры, в истерике брошенной в стену актёром Киану Ривзом, под шелест чьих-то обесценившихся акций под ногами прохожих в центре новозеландского Окленда и под саундтрек к японской видеоигре «Touhou Project».
Уезжать теперь некуда: весь тот мир, что мог бы стать нашей зоной комфорта, умирает. Бессмысленны призывы психологов выйти из зоны комфорта: а успели ли мы сначала зайти туда?














Слух о скором закрытии фирмы, после чего на улице окажется сорок юнитов офисного планктона, на время позабыты, по бизнес-центрам ползут слухи пострашнее, офисная курилка гудит опрокинутым пчелиным ульем: дети многих сотрудников, имея аккаунты в социальных сетях, вступают или могут вступить в какие-то непонятные сообщества - злые и упаднические. С похоронными маршами в аудиозаписях и чёрно-белыми фотографиями китов. Со стихами про тихие дома и прыжки с крыш. С обещанными «интересными заданиями» за 190 рублей, брошенных на чей-то киви-кошелёк: задают резать канцелярским ножом на руке шрамы в виде букв и цифр. По приколу как бы, но кто не вступит - одноклассники засмеют. По приколу пятнадцатилетнего сына зама начальника отдела логистики обозвали «биомусором», добавили, что в будущем его ждёт неинтересная и быдляческая работа за нищенскую зарплату, менторским тоном заверили, что отец в ответ на это не сможет сказать сыну ничего, кроме «Му, хрю, надо лучше учиться и о хорошем аттестате думать!», поглумились над его любимыми сериалами и музыкальными коллективами, напомнили о будущей жене, которая с их слов обязательно растолстеет, впадёт в депрессию, сядет на синтетические наркотики и в конце-концов напишет на мужа заявление об изнасиловании, издевательски спросили, на какой помойке сейчас может валяться самый первый, безнадёжно устаревший, залитый помоями и растоптанный бомжами айфон, в своё время так долго выпрашиваемый в подарок на очередной День Рождения, довели пацана до истерики фразой «…Да тебя даже твой йоркширский терьер не любит и радуется тебе лишь пока ты его кормишь!», а потом предложили совершить суицид через 50 дней.
Аргументы взрослых и более-менее стрессоустойчивых ровесников за жизнь и против таких деструктивных сообществ с каждой неделей всё хрупче и хрупче.











Мир умирает.
Умирает привычный мир, где подрастающее поколение ждало своей ванильной юности и гламурного взросления. Тщетно ждало, как оказалось.
Мир, где среднестатистический школьник знал об автомобилях премиум-класса больше, чем те, кого на таких авто ежедневно возили на работу. А об отличительных особенностях платиновой банковской карты знал больше тех, кто этой картой расплачивался.
Мир, где, казалось, не было смысла интересоваться какими-либо иными производителями телефонов, кроме «Эппла». Равно как и иными производителями компьютерной техники.
Мир, где имена английских, французских и голландских дизайнеров одежды, а также ди-джеев, играющих в клубах с платой свыше 100 баксов за вход, запоминались лучше имён собственных дальних родственников. И лучше адресов всех этих троюродных «седьмых вод на восьмом киселе», ставших совершенно не нужными с исчезновением трайбализма и прочих родственно-племенных отношений, запоминались адреса вышеупомянутых ночных клубов и фирменных бутиков.
Мир, где прогулки в гугл-стрит-вью по Тенерифе, Ницце и Сен-Тропе были дольше и протяжённее, чем по родному городу.
Мир, где единственным полезным школьным предметом считалась экономика. Желательно стран «Золотого миллиарда».
Мир, где мозоли на руках - травмы. Требующие немедленного и квалифицированного медицинского вмешательства, да.
Мир, где внешность увиденных где-либо девушек оценивалась по десятибалльной шкале. Как, впрочем, и внешность парней. Планка, заданная для «устройства личной жизни», не опускалась ниже наивысшей отметки «10 из 10».
Мир, где вырабатывалась привычка смотреть на запястье пожимаемой руки - с расчётом, что когда-нибудь придётся избегать рукопожатия, если на запястье не будет «Ролекса».











Все эти привычки, принципы, ожидания, знания названий брендов, мысленная акклиматизация в Сен-Тропе - всё на глазах обращается в прах, со смыслом жизни вместе.
Умирает мир, который жил бы себе припеваючи за счёт грабежа и эксплуатации менее развитых стран: не было бы никакого смысла рать в руки лопаты, кувалды, ножовки и прочие инструменты, портящие кожу рук, не было бы смысла работать на уралвагонзаводах, на стройках коммунизма и в прочих «реальных секторах экономики», да и в самих заводах смысла бы не было - грязное и тяжёлое производство было бы полностью вынесено куда-нибудь в третий мир, а со сверхприбылей за счёт этого всем выплачивался бы вэлфер. Кому было бы недостаточно пожизненных пособий - могли бы спекулировать валютами и акциями онлайн, продавать свои фотографии, продавать свои поделки из бумаги, спичек и/или желудей, брать деньги за размещение рекламы в своих блогах. Кому было бы мало и этого - работали бы в офисах, приходя туда не раньше 10 часов утра, уходя оттуда не позже 14 часов дня и невозбранно лазая там в интернете на рабочем компьютере в перерывах между кофе-таймами. Кому было бы мало даже этого - учились бы на ди-джеев или крупье.
О нежизнеспособности социума, состоящего из одних банкиров, дизайнеров, психологов и фотомоделей, злорадно рассуждали лишь одиозные деятели вроде Максима Калашникова, Николая Старикова, Сергея Кургиняна и иже с ними. И кого теперь винить в том, что это оказалось правдой?!
У кого теперь потребовать объяснений?!
Что передать тем, кто всё ещё намеревается жить не для тяжёлого физического труда в уралвагонзаводском цеху и не для горькой безотрадной жизни в коммиблоке на индустриальной окраине?!
И куда посоветовать эмигрировать тем, кто видит, как «ржавый пояс» северо-восточных штатов США опоясывает всю планету - вплоть до сельской местности в Новой Зеландии?!
Трейдинг тухл: новозеландский доллар не консолидируется с американским, стратегия по цифрам Фибоначчи даёт сбои, «японские свечи» становятся соплями в 100 и более пунктов длиной, обнуляющими весь баланс трейдера.











Об этом мире и о нашей с вами настоящей жизни была серия видеоигр «GTA». Но если раньше предполагалось, что вскоре после прохождения простых миссий появится и загородный дом со всеми удобствами, и мощная спортивная машина, и модная одежда от Дидье Сэш, и даже породистая собака, щенок которой предположительно стоит свыше 2000 долларов, то теперь вся жизненная суть раскрыта в миссиях посложнее - с шальными пулями, очередью вылетающими из стволов автоматического оружия и настигающими где-нибудь на помойке. Телевизор в программе «Автопатруль» покажет многих тех, кто провалил свои миссии, зачастую на экране вместо человека появятся его останки, итоги дня «Автопатруль» подведёт десятью (а то и более) убийствами в сутки, что для городов с населением более чем в пол-миллиона не мало, а тлен и безысходность не коррелируют с количеством долларов на счету: выполняешь ли, не выполняешь ли очередной свой квест - всё равно в какой-то момент посреди усыпанной автоматными гильзами помойки оказываешься, даже если на банковском счету миллион.
Ещё жизненнее стала другая игра от этих же разработчиков - «Manhunt», повествующая о записываемых на видеокассету смертях то от полиэтиленового пакета, надетого на голову, то от осколка стекла, воткнутого в артерию. После недолгой беготни по городу, где не работает как минимум 80% инфраструктуры и где как минимум 40% зданий - в руинах. В диалогах героев разыскиваются и находятся ответы на каждый вопрос нашего с вами мироздания.











Игра «Manhunt 2» с самых первых уровней пытается внушить, что и семья, о которой не хочется знать, и работа, результатов которой не хочется видеть, и дом, который хочется как можно быстрее миновать по ходу дальнейшего прохождения игры - лишь иллюзии.
Здесь, в мире, о котором эта игра, слова «Семья», «Работа» и «Дом» - ругательные.
Самое грязное ругательство - «Дом»: в нём заключается попытка передать, насколько же всё-таки омерзительна эта карикатура на квартиру в стокгольмском Содермальме или на коттедж чуть подальше, в пригороде. А солью на раны сыпятся напоминания о том, что кроме этой карикатуры нет и не может быть иной крыши над головой…
Здесь можно лишь ненавидеть свой дом - особенно за то, что кроме него, тошного, больше никуда не вернёшься, разве что в подвал или под теплотрассу. И за то, что в этих стенах трудно, крайне трудно узнавать о каких-либо иных домах. В квартирке грязной и вонючей, вечером, за чаем, когда в разговорах начинают вскользь упоминаться американские грин-карты и некий знакомый знакомых дальнего родственника, эмигрировавший в США и устроившийся там экскаваторщиком, первым делом вспоминаются продаваемые за 10 тысяч баксов коттеджи в Детройте на Такома-стрит и на окрестных улицах южнее Восьмой Мили…
Дом - это гниль самосознания, материализованная архитекторами и строителями.
Почему не раздают грин-карты туда, где вместо домов - космические корабли, летящие в систему Сириуса и дальше?











Ругательство «Работа» - попытка передать запах сажи, гари и мазута в развалившемся цеху с поломанными сверлильными станками 1930-х годов выпуска, неработающей вентиляцией, коричневой водой в умывальниках, выбитыми окнами и минусовой температурой с ноября по март. Точно так же, как и в дом, сюда ведут все дороги - кроме тех, что ведут под теплотрассы к бомжам, сюда идут и из закрывающихся офисов, и из ВУЗ’ов, где студенты до сих пор не знают об отозванной аж в позапрошлом году лицензии, и прямиком из школ, где за неделю до ЕГЭ объявляют о сворачивании всех сотрудничеств с институтами. Заводской отдел кадров тем временем громыхает матерной руганью из-за чьих-то купленных аттестатов о среднем образовании.
На работе не может быть никаких достижений, да и никакого саморазвития не предвидится, лишь сожаления есть. Сожаления о кончившемся солидоле - его остатками вымазано днище дощатого ящика с валяющимся в нём кривым ротором электродвигателя, над которым с мая по сентябрь кружатся мухи, сожаления о наглухо забившейся системе водяного охлаждения компрессора - на него уже никогда не наденется новый ремень, без дела висящий на гвозде и всё лето опутанный паутиной, сожаления о лопнувшей стали китайского накидного ключа на 19, убитого очередным закисшим болтом… Но самые горькие сожаления - о детях, которых даже от «игр» с порезанными руками в пресловутых «китовых группах» соцсети Вконтакте не отговоришь: детей попросту нет. И хорошо, если их и не было вовсе: тридцатилетний газосварщик по прозвищу Лук Порей, сидя в углу цеха на рваном автомобильном кресле и затягиваясь вонючим спайсом, лишь фантазирует, какой умницей и красавицей могла бы быть его дочь, не дожившая до восьми лет и умершая от какой-то жуткой модификации гриппа - с желудочным кровотечением и перевалившей за 42 градуса температурой тела.











Ругательство «Семья» - попытка передать о том, как много сходств у отцовства с симуляцией и симулякрами из книги Бодрийяра: покинет ли кого-то и когда-либо ощущение, что в будущем отец ничему не научит ни сына, ни тем более дочь, что отцы не способны ни на что, кроме как натравливать на всех родственников коллекторские агенства, беря кредиты у микрозаёмщиков вроде «Деньги» и не возвращая их, и что отцу не интересно ничего, кроме как ходить с себе подобными на рыбалку, откуда приносятся два дохлых карася в поллитровой баночке из-под майонеза, смотреть по телевизору сериал «Ликвидация» про одесских гопников из 1940-х годов и пить спиртовую настойку боярышника?
Пока не были сломаны и не рассыпались в труху последние кассетные магнитофоны - из поколения в поколение передавалась аудиокассета. Популярные в конце 1990-х американские гангста-рэперы Nana, альбом «Father», но на обложке - почему-то полуголая женщина с огромной грудью. А в отличии от гангста-рэпа 1990-х, со временем не была забыта комедия «Не грози Южному Централу, попивая сок у себя в квартале»: «Кто мой отец? Понятия не имею!» - фраза одного из героев, заполнявшего анкету, не могла не врезаться в память, слова главного героя о том, что его родной отец старше сына на два года, воспринимались как очередная шутка, и шуточным сочли один из эпизодов, где главный герой с отцом пошли рыбачить на канализационную реку.
Фильмы об афроамериканцах, которых теперь, после непродолжительного перерыва, вновь начнёт угнетать и гнобить президент Дональд Трамп, здесь обречены на популярность: слишком много параллелей проводится. Даже успех, к которому так никто и не пришёл, в точности схож с успехом, достигнутым-таки Снуп Догги Догом, Фифти Центом и Канье Уэстом. Одинаково разбита Трампом «американская мечта» как на американском, так и на соседнем континенте, вместе с мечтами о злосчастной грин-карте и о счастливой семье а-ля «игра «The Sims»», живущей в коттедже с бассейном и белым заборчиком.











Здесь отовсюду - и из окон, и из автомобилей, и из телефонов прохожих - звучит русский рэп. Оксимирон, Фараон, Каспийский Груз, Коптильня, Гнойный - имена и названия на слуху у каждого школьника. Глючная операционная система «Андроид» самовольно разгоняет процессор смартфона и нагревает его настолько, что местами его корпус оплавляется, одновременно втрое сжимается память, теряются данные и нечитаемым становится mp3-файл трека «Давай нагибайся» рэперов Бэкса, Артёма Мирного и БоВалигуры, заданный как мелодия звонка: одиннадцатилетний школьник, обескураженный такой подлянкой от еле-еле выпрошенного у родителей «Самсунга Гэлакси», возвращается домой из школы в слезах, пинает школьную сумку, плюёт на неё, ударяет кулаком по висящей на стене отцовской рабочей спецовке с логотипом «ХимПрома», орёт, что хочет умереть, и ногтями царапает себе лицо до крови.











Здесь никому не хочется ходить в школу: одноклассники противны друг другу, а в социальных сетях одно за другим пишется чьё-то признание, что старшие поколения для него - конченые, что на младших можно разве что какую-нибудь свою обиду срывать и что общаться с ровесниками можно лишь из-за денег. «Я - хиккикомори!» - то ли с гордостью, то ли с досадой произносится повсюду. Не кривя душой, любую дружбу называют не иначе как иллюзорной: в отличии от «Доты», «Линейки», «Мира танков», «Бэттлфилда», «Контр-страйка» и иже с ними, действительно интересных и затягивающих, друг при ближайшем рассмотрении окажется занудной, болезненной, агрессивной ко всем, отвлекающей от видеоигр и раздражающей своими иными компьютерными предпочтениями человеческой особью.
Тех, у кого друзья всё же есть, социальные сети морально готовят к тому, что однажды друг сядет в автобус, едущий куда-то в сторону окраинного скопления блочных двенадцатиэтажек, а чуть позже, пока он будет пялиться в окно, за которым автобус обгоняют видавшие виды «Тойоты» с акриловыми надписями «Соль, микс - телефон такой-то» на задних стёклах, микрогрузовики со сданными в металлолом кладбищенскими оградками в кузовах, подержанные чёрные внедорожники сутенёров и дорогие белые внедорожники режиссёров снаффа, его жизнь и, наверное, ещё чьи-то жизни оборвёт мачете, внезапно выхваченное неким совершенно неадекватным пассажиром.
Социальная сеть предлагает сразу и безболезненно обесценить то, что так или иначе теряется в будущем.











Здесь иллюзорна и первая любовь: подобно друзьям, уезжающим в никуда, уедет и девушка, познакомившаяся в ночном клубе «Ку-Ку». Пройдёт сотню метров молча, молча покурит, откинет со лба прядь мелированных волос, сядет в ржавый праворульный «Ниссан Лаурель Медалист» старшего брата, заберёт у брата телефон, вполголоса зачитает присланную отцом СМС’ку о каком-то начальнике с работы, готовом стать спонсором и ежемесячно башлять 1000 долларов, а брат, словно насквозь глядя своими словно покрытыми мутной плёнкой глазами, крутанёт баранку «Ниссана» и произнесёт: «…Минский доллар - лёд газгольдера, за Канаверал челленджер стартует на антисемитский космодром, птицы врали!»
Уместен ли вопрос «Не стало ли любви?» при оставленном без ответа вопросе «А была ли любовь?»
Понятием «иллюзия» здесь проще и надёжнее оперировать.











Иллюзорны и герои, и героизм. Вчера чьё-то лицо отпечатывали на майке, сегодня Фараон читает рэп о майках, которыми по возвращению в туман протирается сталь, а завтра майкой, намотанной на швабру, помоют окровавленный пол медпункта: человеку с пятью огнестрельными ранениями в грудь и в живот уже ничем не поможет пьяный врач с одним-единственным жалким бинтиком, активированным углём, парацетамолом, папазолом и клизмой в аптечке, осиротеет и зачахнет оставшийся без хозяина канал Ютуба, посвящённый квадрокоптерам, программе «Эдоб Премьер» и панорамной видеосъёмке. Уборщик медпункта, пятидесятилетний мужик с окладистой бородой и без двух пальцев на руке, расскажет кому-то о пуле со смещённым центром тяжести, разворотившей всю поджелудочную.
Кто твой идол?
Ну кто твой идол?
Ты так наивен.











Выросшим на фильмах «Назад в будущее» уезжать некуда: они - в безвременье, ни будущее, ни Новый Год не наступили. Праздников нет, Дед Мороз слишком прочно ассоциируется с бородой из стекловаты, разукрашенным свеклой носом, драным красным тулупом и холщовым мешком из-под картошки, напомненным какими-то помоями, а новогодняя ёлка - опять же иллюзия: «Кому потрибна святкова новорична ялынка, коли вона стойить на крови?!» - слышится то на заводской проходной, то на кассе супермаркета, то в маршрутке.
Умирает время.
Умирают люди.
Умирают чувства.
Умирает мир. Привычный мир.


































src

Last posts:
Last posts